?

Log in

Разуменне прыгажосці ў японцаў - kvetki_by [entries|archive|friends|userinfo]
kvetki_by

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Разуменне прыгажосці ў японцаў [Sep. 25th, 2012|08:20 pm]
kvetki_by

kvetki_by

[cas_sia]
     Мерилами красоты у японцев служат четыре понятия, три из которых (саби,
ваби, сибуй) уходят корнями в древнюю религию синто, а четвертое (югэн)
навеяно буддийской философией. Попробуем же разобраться в содержании каждого
из этих терминов.

Слово первое -- "саби". Красота и естественность для японцев -- понятия
тождественные. Все, что неестественно, не может быть красивым. Но ощущение
естественности можно усилить добавлением особых качеств.
Считается, что время способствует выявлению сущности вещей. Поэтому
японцы видят особое очарование в следах возраста. Их привлекает Потемневший
цвет старого дерева, замшелый камень в саду или даже обтрепанность -- следы
многих рук, прикасавшихся к краю картины.
Вот эти черты давности именуются словом "саби", что буквально означает
ржавчина. Саби, стало быть, -- это неподдельная ржавость, архаическое
несовершенство, прелесть старины, печать времени.
Если такой элемент красоты, как саби, воплощает связь между искусством
и природой, то за вторым словом -- "ваби" -- виден мост между искусством и
повседневной жизнью. Понятие "ваби", подчеркивают японцы, очень трудно
объяснить словами. Его надо почувствовать.
Ваби -- это отсутствие чего-либо вычурного, броского, нарочитого, то
есть в представлении японцев вульгарного. Ваби -- это прелесть обыденного,
мудрая воздержанность, красота простоты.
Воспитывая в себе умение довольствоваться малым, японцы находят и ценят
прекрасное во всем, что окружает человека в его будничной жизни, в каждом
предмете повседневного быта. Не только картина или ваза, а любой предмет
домашней утвари, будь то лопаточка для накладывания риса или бамбуковая
подставка для чайника, может быть произведением искусства и воплощением
красоты. Практичность, утилитарная красота предметов -- вот что связано с
понятием ваби.
"Ваби" и "саби" -- слова старые. Со временем они стали употребляться
слитно, как одно понятие -- "ваби-саби", которое затем обрело еще более
широкий смысл, превратившись в обиходное слово "сибуй".
Если спросить японца, что такое сибуй, он ответит: то, что человек с
хорошим вкусом назовет красивым. Сибуй, таким образом, означает
окончательный приговор в оценке красоты. На протяжении столетий японцы
развили в себе способность распознавать и воссоздавать качества,
определяемые словом "сибуй", почти инстинктивно. В буквальном смысле слова
сибуй означает терпкий, вяжущий. Произошло оно от названия повидла, которое
приготовляют из хурмы.
Сибуй -- это красота простоты плюс красота естественности. Это не
красота вообще, а красота, присущая назначению данного предмета, а также
материалу, из которого он сделан. Кинжал незачем украшать орнаментом. В нем
должна чувствоваться острота лезвия и добротность закалки. Чашка хороша,
если из нее удобно и приятно пить чай и если она при этом сохраняет
первородную прелесть глины, побывавшей в руках гончара. При минимальной
обработке материала -- максимальная практичность изделия -- сочетание этих
двух качеств японцы считают идеалом.
Слово "сибуй" имеет самое различное, подчас даже неожиданное
применение. Однажды в метро я слышал, как две девушки пользовались им, споря
о киноактерах:
Ив Монтан, например, обладает этим качеством, ибо ему присуща грубая,
мужественная красота, а вот Ален Делон -- нет. Из японских же киноактеров
понятию "сибуй" больше всего соответствует Тосиро Мифуне, в то время как
кумир школьниц Юдзо Каяма, исполняющий под гитару песенки собственного
сочинения, вовсе не сибуй, потому что слишком смазлив. Слово "сибуй"
воплощено в терпком вкусе зеленого чая, в тонком, неопределенном аромате
хороших духов.
Сибуй -- это первородное несовершенство в сочетании с трезвой
сдержанностью. Все искусственное, вычурное несовместимо с этим понятием.
Когда знакомишься в музее с историей японского искусства, невольно
рождается вопрос: где же здесь последовательное развитие стилей? Такая
преемственность не сразу бросается в глаза, ибо сказывается она не в форме,
а в содержании.
Японское искусство подобно напитку, который народ издавна готовит сам
по собственным и неизменным рецептам, порой перенимая из-за рубежа лишь
форму посуды. Сколь ни совершенным было искусство, пришедшее когда-то из
соседнего Китая, японцы заимствовали его лишь как сосуд. Так и нынешние
веяния с Запада, вплоть до самых модернистских, служат для японцев лишь
посудой, в которую они по-прежнему наливают напиток того же терпкого,
вяжущего вкуса.
Понятия "ваби", "саби" или "сибуй" коренятся в умении смотреть на вещи
как на существа одушевленные. Если мастер смотрит на материал не как
властелин на раба, а как мужчина на женщину, от которой он хотел бы иметь
ребенка, похожего на себя, -- в этом отзвук древней религии синто.
Можно сказать, что понимание красоты заложено в японцах от природы --
от природы в самом буквальном смысле этого слова. И здесь уже можно говорить
не только о влиянии синто, но и о том глубоком следе, который оставил в
японском искусстве буддизм.

Тайна искусства состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное,
любоваться невидимым.
В этой мысли коренится четвертый критерий японского представления о
красоте. Он именуется "югэн" и воплощает собой мастерство намека или
подтекста, прелесть недоговоренности.
Заложенная в природе Японских островов постоянная угроза непредвиденных
стихийных бедствий сформировала у народа душу, очень чуткую к изменениям
окружающей среды. Буддизм добавил сюда свою излюбленную тему о непостоянстве
мира. Обе эти предпосылки сообща привели японское искусство к воспеванию
изменчивости, бренности.
Радоваться или грустить по поводу перемен, которые несет с собой время,
присуще всем народам. Но увидеть в недолговечности источник красоты сумели,
пожалуй, лишь японцы. Не случайно своим национальным цветком они избрали
именно сакуру.
Весна не приносит с собой на Японские острова того борения стихий,
когда реки взламывают ледяные оковы и талые воды превращают равнины в
безбрежные моря. Долгожданная пора пробуждения природы начинается здесь
внезапной и буйной вспышкой цветения вишни. Ее розовые соцветия волнуют и
восхищают японцев не только своим множеством, но и своей недолговечностью.
Лепестки сакуры не знают увядания. Весело кружась, они летят к земле от
легчайшего дуновения ветра. Они предпочитают опасть еще совсем свежими, чем
хоть сколько-нибудь поступиться своей красотой.
Поэтизация изменчивости, недолговечности связана со взглядом буддийской
секты дзэн, оставившей глубокий след в японской культуре. Смысл учения
Будды, проповедует дзэн, настолько глубок, что его нельзя выразить словами.
Его можно постигнуть не разумом, а интуицией; не через изучение священных
текстов, а через некое внезапное озарение. Причем к таким моментам чаще
всего ведет созерцание природы в ее бесконечном изменении, умение всегда
находить согласие с окружающей средой, видеть величие мелочей жизни.
С вечной изменчивостью мира, учит секта дзэн, несовместима идея
завершенности, а потому избегать ее надлежит и в искусстве. В процессе
совершенствования не может быть вершины, точки покоя. Нельзя достигнуть
полного совершенства иначе, как на мгновение, которое тут же тонет в потоке
перемен.
Совершенствование прекраснее, чем совершенство; завершение полнее
олицетворяет жизнь, чем завершенность. Поэтому больше всего способно
поведать о красоте то произведение, в котором не все договорено до конца.
Чаще намекать, чем декларировать, -- вот принцип, который делает
японское искусство искусством подтекста. Художник умышленно оставляет в
своем произведении некое свободное пространство, предоставляя каждому
человеку по-своему заполнять его собственным воображением.
У японских живописцев есть крылатое выражение: "Пустые места на свитке
исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть". У актеров
издавна существует заповедь: "Если хочешь выразить свои чувства полностью,
раскрой себя на восемь десятых".
Японское искусство взяло на себя задачу быть красноречивым на языке
недомолвок. И подобно тому как японец воспринимает иероглиф не просто как
несколько штрихов кистью, а как некую идею, он умеет видеть на картине
неизмеримо больше того, что на ней изображено. Дождь в бамбуковой роще, ива
у водопада -- любая тема, дополненная фантазией зрителя, становится для него
окном в бесконечное разнообразие и вечную изменчивость мира.
Югэн, или прелесть недосказанности, -- это та красота, которая скромно
лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность. Ее может вовсе не
заметить человек, лишенный вкуса или душевного покоя.
Считая завершенность несовместимой с вечным движением жизни, японское
искусство на том же основании отрицает и симметрию. Мы настолько привыкли
делить
пространство на равные части, что, ставя на полку вазу, совершенно
инстинктивно помещаем ее посредине. Японец столь же машинально сдвинет ее в
сторону, ибо видит красоту в асимметричном расположении декоративных
элементов, в нарушенном равновесии, которое олицетворяет для него мир живой
и подвижный.
Симметрия сознательно избегается также потому, что она воплощает собой
повторение. Асимметричное использование пространства исключает парность. А
какое-либо дублирование декоративных элементов японская эстетика считает
грехом.
Посуда на японском столе не имеет ничего общего с тем, что мы называем
сервизом. Приезжие изумляются: что за разнобой! А японцу кажется безвкусицей
видеть одну и ту же роспись и на тарелках, и на блюдах, и на супнице, и на
чашках, и на кофейнике.
Итак, наслаждаться искусством значит для японцев вслушиваться в
несказанное, любоваться невидимым. Таков жанр сумие -- словно проступающие
сквозь туман картины, сделанные черной тушью на мокрой бумаге, живопись
намеков и недомолвок.
Таковы хайку -- стихотворения из единственной фразы, из одного
поэтического образа. Эта предельно сжатая форма способна нести в себе
поистине бездонный подтекст. Отождествляя себя с одним из четырех времен
года, поэт стремится не только воспеть свежесть летнего утра в капле росы,
но и вложить в эту каплю нечто от самого себя, давая фантазии читателя
толчок, чтобы ощутить и пережить это настроение по-своему.
Таков театр Ноо, где все пьесы играются на фоне одной и той же
декорации в виде одинокой сосны и где каждое движение актера строго
предписано и стилизовано.
Во всем этом проявляется сознательная недосказанность, отражающая не
бедность ума или недостаток воображения, а творческий прием, который уводит
человека гораздо дальше конкретного образа.
Наивысшим проявлением понятия "югэн" можно считать поэму из камня и
песка, именуемую философским садом. Мастер чайной церемонии Соами создал его
в монастыре Реанзи в Киото за четыре столетия до того, как современные
художники открыли язык абстрактного искусства иными путями.
Экскурсанты с американских военных баз прозвали этот сад теннисный
кортом. Люди, привыкшие воспринимать красоту не иначе как в цифровом
выражении, видят здесь лишь прямоугольную площадку, посыпанную белым
гравием, среди которого в беспорядке разбросано полтора десятка камней.
Но это действительно поэзия. Глядя на сад, понимаешь, почему многие
ультрамодернистские искания Запада представляются японцам вчерашним днем. Не
следует разжевывать, как в некоторых туристских путеводителях, версии о том,
что камни, торчащие из песчаных волн, олицетворяют тигрицу, которая со своим
выводком переплывает реку; или что здесь изображены горные вершины над морем
облаков. Чтобы ощутить подлинный смысл такого творения, его асимметричную
гармонию, которая выражает всеобщую сущность вещей, вечность мира в его
бесконечной изменчивости, слова не нужны.

При виде предметов блестящих мы, японцы, испытываем какое-то
неспокойное состояние. Европейцы употребляют столовую утварь из стекла,
стали либо никеля, начищают ее до ослепительного блеска, мы же такого блеска
не выносим. Я не хочу этим сказать, что мы не любим вообще ничего
блестящего. Но мы действительно отдаем предпочтение тому, что имеет
глубинную тень, а не поверхностную ясность. Это тоже блеск, но с налетом
мути -- лоска времени, или, говоря точнее, "засаленности".

Европейцы стремятся уничтожить всякий след засаленности, подвергая
предметы жестокой чистке. Мы же, наоборот, стремимся бережно сохранить ее.
возвести ее в некий эстетический принцип. Мы действительно любим вещи,
носящие на себе следы человеческой плоти, масляной копоти, выветривания и
дождевых отеков. Мы любим расцветку, блеск и глянец, вызывающие в нашем
представлении следы подобных внешних влияний. Мы отдыхаем душой, живя в
такого рода зданиях и среди таких предметов.

Дзэнитиро Танидзаки, Похвала тени. Токио, 1932

    LinkReply